Книга с чистым форзацем, или непедагогическое эссе о том, кого нельзя заменить.

Книга с чистым форзацем, или непедагогическое эссе о том, кого нельзя заменить. На заключительном педагогическом совете всему педколлективу школы № 4 пришлось взгрустнуть и даже поплакать.

И причина-то не самая плохая. Наоборот, мы радовались за нашу коллегу заместителя директора по учебно-методической работе Золотареву Елену Евгеньевну. Она приняла решение завершить профессиональную деятельность в стенах школы и переехать из Мирного на свою малую Родину, в город Пермь. Но эта радость приправлена горчинкой искренней грусти от расставания с человеком, который по-настоящему дорог и нам, учителям, и целой армии учеников. С самыми добрыми пожеланиями мы дарим Елене Евгеньевне тепло наших сердец и эти слова признания в любви и уважении.

Мы договорились, что не будем плакать. Мы же учителя, в конце концов. Мы умеем держать паузу, держать класс и держать лицо. Но, когда в учительской поставили последнюю подпись в обходном листе Елены Евгеньевны, стало ясно: педагогическая физика дала трещину. Природа не терпит пустоты, но эта пустота — особого свойства. Она пахнет мелом, старыми томиками Булгакова и тем особым терпением, с которым только завуч и учитель русского языка может объяснять очевидное тем, кто не хочет слышать.

Мы пытаемся подобрать слова, но в том-то и ирония: все слова нам когда-то подарила она. Вот уже четыре десятка лет (или целую вечность, если мерить детскими судьбами) Елена Евгеньевна была для школы тем, чем является придаточное предложение для сложного: без неё — распад смысла, с ней — стройность и глубина. Она приходила в класс не как надзиратель за орфограммами, а как проводник. Туда, где Наташа Ростова танцует свой первый вальс, где Раскольников мучительно ищет не убитую старуху, а самого себя, где булгаковский Мастер говорит: «Рукописи не горят». И дети ей верили. Потому что рукописи в её присутствии действительно не горели. Они превращались в творчество. Её ученики писали стихи, выигрывали олимпиады и, главное, — вырастали людьми, способными отличить подлинник от фальшивки не только в тексте, но и в жизни.

Для нас, коллег, Елена Евгеньевна не просто завуч. Завуч — это должность, а она была оптикой. Она умеет смотреть на проблему так, что проблема начинает стесняться своего существования. Приходишь к ней с катастрофой вселенского масштаба («мой» класс опять что-то натворил, не сходится отчет, конфликт с родителями), а уходишь с лёгкостью и чётким планом из трёх пунктов, набросанным её летящим почерком на клочке бумаги. Пункт первый: выпить чаю. Пункт второй: увидеть в ребёнке не врага, а соавтора. Пункт третий: завтра будет лучше. И ведь работало! Она всегда была мудрым наставником без менторского тона. Ей можно было сказать: «Я не справляюсь». И это не звучало как признание в профнепригодности. Это звучало как начало диалога.

Теперь этот диалог прерывается. Вернее, меняет формат. Нам невыносимо грустно. Грустно до горечи во рту, похожей на вкус школьных чернил. Мы провожаем не просто коллегу, мы провожаем человека, который научил русскому языку столько людей, что хватило бы на население небольшого города. Человека, который знал, когда поставить тире между подлежащим и сказуемым, а когда — просто промолчать и обнять.

Но мы обещали себе не плакать. Потому что есть и вторая часть этой истории — радостная. Елена Евгеньевна уезжает в новый город. Представьте себе: у человека, который годами жил по звонку, у которого каждый день был расписан по минутам (уроки, педсоветы, проверка тетрадей, звонки, снова тетради), вдруг открывается чистый форзац. Новый дом. Новые улицы. Тишина, в которой можно, наконец, перечитать любимые книги не для того, чтобы потом задать по ним сочинение, а просто для себя. Мы радуемся за неё отчаянно. Эгоистично хотели бы оставить её здесь, в нашем скворечнике, но понимаем: птица такого полёта должна петь там, где душа попросит воздуха.

Спасибо вам, Елена Евгеньевна, за то, что вы были частью нашего дружного — нет, не коллектива, — нашего братства. За то, что не боялись трудных вопросов. За то, что учили нас, взрослых, тому же, чему и детей. Что запятая может спасти жизнь («Казнить нельзя помиловать»), что слово ранит и лечит, и что в любом, даже самом скучном регламенте, есть место для вдохновения.

Вы увозите с собой не только чемоданы. Вы увозите нашу безмерную любовь и уважение, упакованные в невидимый багаж. Уезжайте смело. Пусть в вашей новой жизни не будет красной пасты и срочных отчётов. Пусть будет только чистый лист и счастье, написанное от руки каллиграфическим почерком.

Мы остаёмся. Мы будем сверять ваши уроки, как сверяют часы по кремлёвским курантам. И когда нам станет трудно, мы достанем тот самый листок — план из трёх пунктов. Пункт первый: выпить чаю и вспомнить вас…

От имени безутешного, но вдохновленного коллектива школы
Татьяна Головачёва